Makkawity (makkawity) wrote,
Makkawity
makkawity

Category:

После Кима-19. "Объединяемся? Ню-ню..."

Про объединение. О том, «почему не будет как в Германии»
Те, кто ориентируются на германский вариант, недопонимают, что уникальная ситуация, сложившаяся вокруг германского объединения в конце века прошлого, мало возможна в каком-либо ином регионе практически во всех областях. Причины этого в свое время хорошо раскрыл А. Новиков.
Прежде всего, создание нового государства из двух существующих, с разными экономическими и социальными системами – вещь крайне затратная. Несмотря на превышение во многие десятки раз первоначальных оценок вложений в объединение Германии, о которых сегодня лучше лишний раз не вспоминать, восточные земли по-прежнему несколько отстают от земель бывшей ФРГ. В частности, речь идёт о таком повсеместно ощутимом показателе, как разница в оплате труда (В Германии в 2004-2005 гг она составляла до 1 евро за час работы). Уже в период второго срока канцлерства Г. Шрёдера деятели федерального правительства заявляли, что в обозримом будущем разрыв надо принять как данность. В условиях экономики рыночной, не- или малорегулируемой, вполне может образоваться замкнутый круг, когда из-за экономических проблем рабочая сила перемещается в более развитые части страны, а её недостаток затрудняет экономическое развитие отстающих регионов ещё более.
При этом следует учитывать, что экономика ФРГ уже до объединения была ведущей в Европе, да и ГДР, по оценкам многих экспертов, входила - при всех недостатках плановой экономики - в десятку развитых промышленных стран мира, а отнюдь не только восточного блока. Насколько расходы на объединение могут отличаться за счёт разницы экономических потенциалов и насколько они могут быть сокращены за счёт региональных отличий и отличий в экономических системах, опять же, думаю, коллеги, владеющие темой, оценят куда лучше меня.
Тесно с постоянными вкладами, отдача от которых будет видна крайне нескоро – в точности по фразе Бисмарка, о том, что в политике, как в лесном хозяйстве, засеянным будет пользоваться уже не тот, кто сеял, связана тема «границы в головах». Даже краткое в историческом масштабе разделение на две страны вместе с традиционными и повсеместно существовавшими региональными отличиями приводит к тому, что, пусть подсознательно, разделение на «мы» и «они» существует и не исчезает даже у граждан, казалось бы, страны единой и объединившейся под массовые ликования. В случае с Германией, что признают и сами немцы, это разделение активно сохраняется до сих пор. Разница в мышлении между «осси» и «весси», их взаимное отношение друг к другу как к близким, но всё-таки не вполне своим, что отмечают многие германские мыслители, останется очень надолго. Дело в том, что расходы, которые, повторюсь, не дают явных и моментальных плодов, могут усиливать взаимное отчуждение. Некоторые западные немцы подсознательно считают себя благодетелями, а получателей немалой помощи – из их кармана, как принято считать – малоинициативными и неблагодарными. Многие же восточные немцы, что понятно, тяготятся такой трактовкой объединения, и обвиняют «весси» в высокомерии. Положение осложняется еще рядом факторов.
Первое. В социальном государстве (каковым ФРГ безусловно является) социальные выплаты достаточно высоки, и часть населения, в том числе и в менее развитых новых землях, может позволить себе, что называется «жить на пособие».
Второе. Огромные «счета за единство» государство только из бюджета оплатить, очевидно, не в состоянии. По гласным и негласным договорённостям часть расходов неизбежно принимают на себя крупные концерны. Разумеется, свою роль здесь играют и вполне почетные патриотические мотивы владельцев крупного бизнеса, но также понятно, что подобные расходы приемлемы для них только в том случае, если в результате они за свои же деньги не получают себе конкурентов. Поэтому промышленность «новых», присоединённых, «земель» будет частью приобретена, частью просто остановлена новыми владельцами. Ситуация, когда заводы и фабрики будут закрыты, а вместо них будут открыты супермаркеты, будет мало способствовать национальному единению. Таким образом, для негативных оценок обеих сторон, при всей их необъективности в целом, в частностях имеются некоторые основания, что будет эти предубеждения подпитывать и воспроизводить. Как обычно и бывает, все по-своему правы.
Также осложняет задачу клише и инерции времён в лучшем случае холодной войны. Рассматривая (гипотетически, разумеется) вариант добровольного объединения, мы должны будем признать, что пропаганда каждой из сторон, пусть даже и без воли и установок руководства, будет подавать объединительные процессы в качестве своей большой победы. Если же, как в случае с Германией, речь будет идти об объединении на идеологической и экономической базе одной из сторон, или в основном одной из сторон, то инерционные тенденции в пропаганде могут вылиться в полновесный комплекс победителя и побеждённого в СМИ и массовом сознании, со всеми его последствиями для общества уже единой страны.
При этом надо учитывать, что неизбежные негативные стороны капиталистической экономики, равно как и упрёки в безделии и лености, имеют особую остроту для бывших граждан страны, некогда гарантировавшей всем гражданам занятость, где прославлялся именно усердный и честный труд. Повторюсь – Германия имеет свою безусловную неповторимую специфику, безусловно, находится в ином положении, но экономические трудности возможного процесса объединения, и реакция общества на эти неизбежные трудности, со скидкой на отличия регионов, имеют шансы повториться.
Интересно отметить, что германское руководство, похоже, изначально готовилось к тому, что первоначальная эйфория вокруг объединения быстро начнёт угасать из-за неизбежных «житейских трудностей», и подготовилось – насколько это вообще возможно. В частности, одним из первых шагов в так называемых «восточных землях» было весьма оперативное приведение дорог и линий связи к стандартам Германии западной. Как представляется, сделано это было совершенно сознательно, причём эффект имелся в виду скорее не экономический, а психологический – показать немедленное и ощутимое улучшение жизни после объединения.
Немаловажным аспектом успешного объединения Германии является историческая подоплёка и исторически сложившийся германский менталитет. Тут, по моим наблюдениям, интересен некий дуализм. Прежде всего, как говорят сами немцы, они жители своего округа, потом – жители федеральной земли, затем – «осси» или «весси», затем – граждане Германии и уже только после этого – граждане объединённой Европы. Это достаточно легко объяснить, если мы обратимся к истории.
Священная Римская Империя Германской Нации (СРИГН) не была государством с жёсткой центральной властью, даже столица порой «кочевала» (например, одно время столицей тогдашней Германской империи была столица нынешней Чехии). Германских государств было великое множество, в период наибольшей раздробленности их число приближалось к тысяче. А с другой стороны – в состав СРИГН входило значительное количество территорий и владений с этнически не-немецким населением. Как следствие, для немца равно привычны и сильный федерализм, и проживание в государстве, где весьма ощутимы местные и региональные различия, и то, что органы власти разнесены по территории страны (в 2004 году переезд федерального правительства из Берлина в Бонн ещё не был стопроцентно завершён). Как это ни покажется странным, но такой взгляд на вещи объективно способствовал процессу объединения, помогая сглаживать неизбежные разногласия и расхождения. К тому же, вновь по причинам историческим, централизация и унитарность вряд ли могут быть приняты немцами, поскольку федерализм был отменён именно в период нацизма, а современная Германия последовательно отвергает практику того периода.
Вторая сторона германского менталитета также, на мой взгляд, связана с историей. Раздробленность вела с одной стороны, к постоянным конфликтам между внутригерманскими центрами силы (в разные периоды это были Бавария, Австрия, Саксония, Пруссия), а с другой – к вмешательству в германские дела сил внешних. В Германии сталкивались интересы римского папы, Франции, Дании, Швеции, Польши, Испании, Российской империи. В основном на территории Германии и в основном за счёт её ресурсов и потерь проходила Тридцатилетняя война, когда немцы-католики и немцы-протестанты выясняли, чья вера «правильнее» - а кончилась война разорением страны, гибелью ¾, а местами и 9/10 населения и падением, как бы сейчас сказали, «международного престижа». Спустя почти век некоторые современники описывали немцев как нацию беззащитную и безобидную, хотя к этому времени Фридрих Второй уже правил Пруссией. Потом был период наполеоновских войн, когда карта страны многократно перекраивалась, а бывшим правителям древних княжеств и епископств в утешение досталась лишь фраза «ваша независимость ведь и была лишь воображаемой». Как ответ на поражения и иноземный диктат, в стране поднялась патриотическая волна, причём многие уже тогда говорили о единой, не ослабленной внутренними распрями стране. После того, как были восстановлены старые границы и монархии, идеи единства не исчезли, современное знамя ФРГ – это знамя повстанцев, которые в середине века требовали отмены феодальных пережитков и объединения. Спустя некоторое время Пруссия переняла этот лозунг и реализовала его на практике.
Таким образом, идея национального единства как ценности самой по себе, печальный опыт, к чему приводит чрезмерная децентрализация – на мой взгляд, являются важной частью исторической памяти и национальной идеи немцев. Разумеется, в условиях, когда после свержения гитлеровского режима и Второй мировой войны страна вновь оказалась разделена – это было для народа ощутимым и повсеместно ощущаемым ударом. Несмотря на конфронтацию холодной войны, экономические и идеологические различия ГДР и ФРГ, вряд ли столь важная черта менталитета могла быть заглушена.
Б. Камингс дополняет это, выделяя еще несколько причин неприемлемости для Кореи такого сценария. Во-первых, между немецкими государствами не было братоубийственной войны, которую очень хорошо помнит старшее поколение и на Севере, и на Юге, подсознательно воспринимая другую сторону как врага. Северокорейцы, которые участвовали в войне, абсолютно справедливой с их точки зрения, безусловно, будут куда более жестко противостоять попыткам Юга навязать им свой образ жизни и тем более выдвигать претензии как к агрессорам.
Во-вторых, на территории ГДР вплоть до 1989 г. находилось значительное количество советских войск, - Горбачёв не вывел их из казарм и фактически дал событиям развиваться вместо того, чтобы (как это сделал бы до него любой другой генсек), использовать их для спасения режима Хоннекера.
В-третьих, по уровню развития демократии (общие свободы, социальные программы, роль и место профсоюзов и т. п.) Южной Корее очень далеко до Западной Германии . А ведь именно представление о достаточной защищенности масс на Западе во многом толкнуло восточных немцев к объединению.
Не забудем и то, что, несмотря на относительную толерантность, серия скандальных и в достаточной мере политически окрашенных процессов против представителей верхушки партноменклатуры или органов госбезопасности имели место и там, а сегодня опасный рост национализма и экстремизма наблюдается именно в Восточной Германии.
Тем более что в Южной Корее за германским вариантом следили, и следили внимательно. С первыми новостями об экономических и социальных проблемах в восточных районах объединенной Германии в РК отметили, что корнем проблем там стал не только разрыв в экономике, но и то, что, как оказалось, по разные стороны Берлинской стены жили «разные» немцы. А поскольку разница между ментальностью современных среднестатистических северных и южных корейцев значительно больше, чем у западных и восточных немцев, и, следовательно, масштаб социальных проблем при объединении Кореи также может оказаться гораздо шире, чем при объединении Германии, теперь «немецкий вариант» приводят в пример в другом контексте, вспоминая существование рядом двух таких государств с общим языком и очень близкой культурой, как Германия и Австрия.
В общем, как иронически отметил один из моих американских собеседников во время стажировки на Гавайях, «разминировать минные поля на ДМЗ куда сложнее, чем разобрать на кирпичи Берлинскую стену».

И еще одна угроза
Отдельного и серьезного разговора заслуживает и вопрос о том, как после объединения сложатся судьбы достаточно большой группы северокорейской элиты (как чистой номенклатуры, так и военных, инженеров, учителей и т. п.). В случае объединения все они окажутся выброшены: чиновники - потому что они служили старому режиму; военные – потому что 4-ая по величине армия вряд ли будет кому-то нужна; инженеры и врачи – потому что они привыкли работать с технологиями в лучшем случае 30-летней давности и не знакомы с компьютерной грамотой и английским языком.
Неслучайно важным условием будущего объединения считается проблема поиска подходов к северокорейской элите, которая нуждается в гарантиях безопасности. Аппаратчики помнят то, что произошло с элитой/номенклатурой соцстран Восточной Европы, и будут всеми силами сопротивляться, чтобы не попасть под будущие люстрации. Для того чтобы они позволили режиму меняться, у них должна быть возможность выживания.
Даже если смена режима НЕ будет сопровождаться охотой на ведьм и сведением счетов, проблемы остаются. Хотя материальное положение северокорейцев улучшится, оно а) улучшится не настолько, чтобы желания совпали с возможностями; б) неминуемо будет сочетаться с превращением северян в народ второго сорта. С поправкой на очень серьезную разницу в менталитетах это закладывает в общество объединенной Кореи структурную мину небывалой силы, эффект от взрыва которой может оказаться сильнее событий во Франции.
Почему? В отличие от элиты, у которой будет хотя бы какой-то выбор - успеть уехать (точнее – иметь теоретическую возможность сбежать), у «среднего класса КНДР» (туда я отношу и военных, и мелких и средних чиновников) такой возможности нет. Но именно этот слой в наибольшей степени пострадает от последствий смены режима, поскольку конкурировать с южнокорейскими коллегами, т. е. аналогичным социальным слоем там, они не смогут, да им никто этого и не даст. Даже сейчас наблюдается нежелание Запада и Юга учить северокорейских специалистов современной экономике под предлогом/из-за боязни того, что понимание особенностей современного рынка может дать им основу для проведения новых афер, более сложных и материально выгодных.
С точки зрения циничной политики миллион представителей данной группы надо просто убить. Это самый простой и самый короткий путь устранения проблем, связанных с их возможной дальнейшей судьбой. В иное время так бы и поступили, тем более что в таких ситуациях обычно начинает работать закон больших чисел, когда из-за обилия дел у административной системы нет возможности влезать в каждый конкретный случай. Но поскольку на дворе не 70-е, их просто предоставят самим себе.
Между тем, в ситуации когда форсированное объединение усилит общественную поляризацию, в рамках которой бывшие северяне окажутся на социальном дне, криминализация данного слоя или уход отдельных его представителей в группировки левацкого толка, которые вполне могут использовать терроризм как один из способов политической борьбы, вполне вероятен. Особенно с учетом того, что военную и специальную подготовку в КНДР прошло очень много народу.
Ясно, что маргинализируются не все, но принимая во внимание количество военных и спецслужбистов в КНДР в целом, а также то, что для данной прослойки северокорейского общества криминализация может оказаться естественным развитием ситуации(что еще делать человеку, умеющему только убивать?), появления северокорейских преступных группировок ждать надо, причем вследствие своего прошлого и полученного там боевой и психологической подготовки они могут оказаться серьезным конкурентом и триаде, и якудза, и российским браткам. Как отметил один из моих респондентов, «если они появятся у нас, точно выгонят кавказцев со всего Дальнего Востока России, а, возможно, и из Сибири». Я отчасти согласен с этим мнением с поправкой на то, что с точки зрения развертывания нелегальной деятельности Россия имеет определенные плюсы по сравнению с Китаем. В том числе – менее жесткую манеру работы силовых структур. «Радует» только то, что современная Южная Корея является для подобных «бригад» еще более лакомым куском с точки зрения неготовности полиции стравляться с такой угрозой.
Теперь об угрозе терроризма. Так как пропаганда КНДР работает долго, уверен, даже если большинство населения сменит свои взгляды, какое-то количество «истинно верующих» все равно останется, и их будет довольно много. Такое меньшинство способно воспринимать ситуацию как предательство и оккупацию, особенно если вместо примирения и забывания прошлого новая власть начнет «охоту на ведьм». Эта тенденция может привести и к появлению чучхэйских террористов, которые будут позиционировать себя как наследников антияпонских партизан или Ыйбён начала ХХ века. Со всем, что к этому прилагается и с учетом того, что последние годы КНА готовилась именно к партизанской/диверсионной войне.
Tags: после Кима
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • (без темы)

    А мне правильно сказали, что в Дюне Вильнёва нет Стинга. в смысле. Фейд-Раута?

  • Вопрос

    А можно ли настроить трансляцию из ЖЖ в телеграм-канал или наоборот??

  • (без темы)

    Паровозик - Смог и едет, чух-чух-чух-туру-ту-ту Параллельно с этим няшка снова лезет на Пэкту Смог дракон, размером с Боинг, увернуться от стрелы –…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 64 comments

Recent Posts from This Journal

  • (без темы)

    А мне правильно сказали, что в Дюне Вильнёва нет Стинга. в смысле. Фейд-Раута?

  • Вопрос

    А можно ли настроить трансляцию из ЖЖ в телеграм-канал или наоборот??

  • (без темы)

    Паровозик - Смог и едет, чух-чух-чух-туру-ту-ту Параллельно с этим няшка снова лезет на Пэкту Смог дракон, размером с Боинг, увернуться от стрелы –…