Makkawity (makkawity) wrote,
Makkawity
makkawity

Categories:

Глава третья, в которой  анализируются разнообразные  предпосылки будущих перемен

 

Но к концу XIX в. Корея уже не была застывшей моделью. Предпосылки перемен были налицо, и были они весьма разнообразными. Их анализу будет посвящена данная глава.

 Социально-политические предпосылки

 

Начнем с рассуждения о предпосылках демократии как способности народных масс активно влиять на выработку политических решений или управление страной. Практически все историки отмечают, что в традиционной Корее имел место парохиальный тип политической культуры. Этот термин означает, что обычные граждане выступают в роли пассивных субъектов власти, не имеющих представления о политике или желания участвовать в ней. Участие их в политическом процессе всегда ограничивалось исполнением ими приказов государственных чиновников.
В условиях патриархальной, авторитарной страны возможность принимать участие в выработке решений для рядовых граждан была крайне мала,  массовые, затрагивающие народ политические структуры типа партий отсутствовали,  и единственным методом выражения недовольства оставалось крестьянское восстание как периодический выплеск наружу внутреннего напряжения и связанного с этим насилия. Но и здесь обычно народные массы возглавляли совсем не представители народа.

Вооруженные мятежи «местного значения обычно возникали не в центре, а на периферии, и редко  были направлены на кардинальное изменение всей системы. Чаще всего главной мишенью народного недовольства были местные чиновники, которые, как мы уже упоминали, существовали в основном за счет поборов, а их произвол никак не ограничивался. Как правило, целью мятежа было своего рода привлечение внимания центральных властей к местным проблемам. Так, когда в 1862 г. в Чинджу население  не выдержало незаконных поборов военного губернатора, мятежники просто разгромили казенные учреждения и поместья деревенских богачей, а затем спокойно разошлись по своим домам. При этом это восстание Хан Ён У считает одним из наиболее сильных.

Правительству такая ситуация была даже удобна, так как в случае восстания гнев масс обрушивался на конкретных лиц, которых обычно сразу же убивали. После этого, соответственно, власти объявляли, что поелику непосредственных виновников притеснений  покарали, а на большее мятежники не замахиваются, всем повстанцам, кроме особо отъявленных бунтарей, объявляется прощение.  Как писала Изабелла Бишоп, «такие действия…являются ежегодными весенними  мероприятиями на полуострове, когда в одной или в другой провинции крестьянство, доведенное до раздражения чиновничьими поборами, с большим или меньшим насилием (иногда со смертельным исходом) изгоняет нарушителя-правителя. Редко следует насилие. Ван посылает нового чиновника, который легко поддается давлению и вымогает в свою очередь с меньшей или большей силой, до тех пор пока его насильно не изгонят, если он так же перейдет допустимый лимит, и всё снова успокоится»[1].

Более массовые крестьянские выступления были обычно связаны с внешними вторжениями или стихийными бедствиями и являлись не столько действиями, направленными на захват власти, сколько служили реакцией на внешний раздражитель.

Дж. Палэ делит повстанцев  на две группы – организованные обойденными чиновниками, представляющими бюрократическую элиту, и стихийные народные бунты, нацеленные в основном  против местных чиновников, перегибов в эксплуатации или налогообложении[2].

Интересно, что там, где требования выходили за рамки наказания локальных притеснителей, восставшие формировали собственные структуры, как бы вписанные в общую систему. В результате мы получаем классическую китайскую модель, когда атаман шайки разбойников объявляет себя уездным начальником, а государству, у которого нет сил или желания его ловить, проще утвердить его в этой должности.

И опять-таки отметим, что центральная бюрократическая система вообще снижает риск восстания, поводом к которому чаще всего бывает реакция на особенно вопиющее злоупотребление властью: подняли на вилы помещика-самодура, а дальше по всей стране началось… Отсутствие феодализма снижает уровень  такого регионального беззакония («меньше искр, из которых может разгореться пламя»), а «угнетение по закону» (особенно в сочетании с уважением к закону в народе) является поводом к восстанию только тогда, когда терпеть уж совсем нельзя.

Кроме того,  система круговой поруки, рекрутского набора и идентификационных блях является хорошим средством предотвращения крупномасштабных бунтов, а принятая в Корее модель военной организации исключала массовое вооружение народа. Восстания поэтому происходили во время вторжений, войн или стихийных бедствий, когда образовывалась некая прослойка лиц низшего сословия, имевших военный опыт или, по крайней мере, оставшихся без земли и вынужденных добывать себе пропитание иным путем.

Что же до заговоров или переворотов, то в сочетании с догматом о Небесном мандате переворот часто сводился к тому, что определенные силы группировались вокруг того или иного принца, которого возводили на трон и превращали в марионетку. Жизнь самого вана при этом  была неприкосновенной, и  уморить или извести его можно было только после «снятия с поста».

Гораздо более важной предпосылкой перемен стоит считать то, что начало твориться с янбанским сословием, где положение на деле очень сильно отличалось от того, как должно было быть в меритократическом идеале.

Формально никто не мог иметь привилегированный статус иначе как благодаря своей должности, и законы не предусматривали никаких привилегий для янбанов, не находящихся на службе. Все их привилегии были делом  традиционной практики. Но на деле в чосонский период мы сталкиваемся с феноменом «подавленного» или "подзаконного" аристократизма (термин С. В. Волкова), когда вопреки официальной позиции государства  термин «янбан»  стал обозначать не традиционную совокупность  гражданского и военного чиновного сословия, а что-то подобное европейскому дворянству. К тому же благодаря наличию института наложниц и большому числу детей в янбанских семьях, а также практике приписки простолюдинов к янбанским родам, в Корее имел место гипертрофированный рост численности лиц, претендующих на членство в традиционном правящем слое[3].

К XVI в. у казны уже не оставалось свободных по­лей, которые можно было бы продолжать раздавать чиновникам за службу. Кроме того, на процессе наследования земли отразилось резкое увеличение народонаселения, - большее количество детей означало меньшие площади владений, достававшихся в наследство от отца. Таким образом, к XVП-XVIII вв. янбаны фактически перестали быть полноценным сословием.

Одновременно с этим, как отмечает Хан Ён У, военный налог[4] настолько досаждал крестьянам, что наиболее зажиточные из них фальсифицировали свою сословную принадлежность или за деньги покупали звание янбанов. Подделка родословных книг была частым явлением, и  к началу XVШ века  янбанов было уже 10-15 %, а в  конце XIX в. к янбанскому сословию принадлежало около одной трети населения[5] хотя реальная доля чиновничества, состоявшего на действительной службе, составляла не более 2 %  населения страны. То есть,  чиновники составляли мизерную часть янбанов при том что государственный аппарат был довольно немногочисленным и не мог вместить постоянно растущее даже без учета самозванцев число членов служилых семей.

Таким образом,  династия Ли смогла сохранить умеренный по размеру госаппарат, но не смогла при этом: предотвратить формирование сословия, близкого к дворянству, и удержать численность этого сословия в разумных пределах, что отразилось на девальвации янбанского статуса и усугубило кризис государственной системы.

Что же до попыток чунъинов улучшить свой статус, то в1851 г. 1800 сеульских представителей среднего сословия развернули демонстрации за допуск к должностям,  однако это движение не выходило за легальные рамки петиционной кампании.



[1] Korea and her neighbors, p 179

[2] Хрестоматия для студентов-политологов университета Ёнсе.  Сеул, 1990.

 

[3] Волков С. В. Правящий слой традиционной Кореи //  Корея. Сборник статей к восьмидесятилетию со дня рождения профессора М. Н. Пака, М., 1998. С. 99-100.

[4] В XVI в. система прямого набора солдат по воинской повинности была заменена на сбор холста с военнообязанных.

[5] Лубенцов А. Г.   Хамкенская и Пхиенанская провинции Кореи.  Записки Приамурского отделения РГО. Т. 2,  вып. 4, Хабаровск, 1887. С. 170.   

Tags: История Кореи
Subscribe

  • Прастити

    Над седой равниной моря нэки рыбу пожирают. Лапой острою когтистой По волне они хреначат и вылавливают рыбу. Глупый пингвин, тот, кто прятал тело…

  • (no subject)

    https://kireev.livejournal.com/1833845.html Любопытное исследование о религии и домашних животных. Во-первых, евангелисты,…

  • Кто и его Эрдоган.

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment