November 23rd, 2003

О том, чем я буду очень плотно заниматься полгода после прибытия в Москву..

Получил письмо от Ткаченко с просьбой срочно прислать конспект введения к диссеру и сроки сдачи работы. Изменились и стали более жесткими правила, так что теперь обещанное надо сдавать точно в срок. Написал ему подробный ответ, часть которого вывешиваю тут, ибо знаю а) свое разгильдяйство и б) то, что для меня лучший способ точно выполнить обещание – это дать его публично.
Тема монографии\диссертации:
«Традиция и трансформация корейской политической культуры в конце 19-начале 21 века.»
Эту работу в значительной степени можно отнести к новой волне в оценке некоторых событий корейской истории. Дело в том, что после длительного «просеверного взгляда» на события (подхода к событиям) в умах многих молодых историков зрел своего рода протест, выплеснувшийся наружу в нескольких работах, в которых Северной Корее была дана объективная, жесткая и нелицеприятная оценка . Для многих из них решающим фактором стало столкновение с северокорейской реальностью, похожее на путешествие в наше сталинское прошлое.
Эта тенденция была подстегнута сменой политических ориентиров в нашей стране, в результате чего бросились воспевать Юг те, кто держал нос по ветру. Однако сейчас, особенно после кризиса 1997 г., период «югопоклонства» тоже сходит на нет, и постепенно замещается подходом, более объективным, отдающим дань достоинствам и недостаткам как Севера, так и Юга. Это связано еще и с тем, что поколение молодых кореистов, в отличие от предшествующего, начинало свое знакомство с Кореей с Юга, в то время как КНДР оставалась для него «страной легенд». В результате идеосинкразия к некоторым деталям корейской политической жизни имела уже немного иную направленность. Более близкое знакомство с Югом начало наводить на мысль о том, что на Севере не так уж все плохо, и что между Севером и Югом достаточно много общего.
Надо заметить, что российским ученым, большая часть которых захватила советское время или хотя бы формировала свою личность в период до 1991 г., значительно проще заниматься изучением авторитарных систем, чем представителям Запада. Во-первых, у них есть определенная возможность анализировать эту систему не только снаружи, но и изнутри. Во-вторых, наследие Советского Союза позволяет исследовать корейские проблемы как бы по аналогии, позволяя себе сравнивать несколько авторитарных систем, исходя из собственного опыта. Российский ученый, который хорошо помнит и партсобрания, и государственное распределение, значительно меньше склонен драматизировать ситуацию, допустим, на Севере, чем человек, который вырос в системе абсолютно иных жизненных ценностей и вообще не представляет себе, как так можно жить.
Сейчас, когда Советский Союз и Республика Корея проходят сходные этапы общественного развития, изучение корейского опыта может послужить подспорьем в решении проблем нашей страны и предостеречь от ошибок. Корейская модель часто предлагалась как один из возможных способов вывода страны из кризиса, однако без внимательного учета местных условий и исследования политической и идеологической системы страны переносить на нашу почву чужой опыт не следует.
Глубокий внимательный анализ очень важен и в окружающей вопрос обстановке продиктованного идеологическими соображениями субъективного освещения событий на полуострове. Приводимая у нас информация по-прежнему остается достаточно однобокой.
Объективный подход, уходящий от черно-белого восприятия полуострова как разделенного на демократическую и тоталитарную половины, позволяет смотреть на корейскую историю более трезво и замахиваться на попытки объективной оценки тех элементов корейской истории, которые считались неприкосновенными (например, истинное место Ыйбён или роль «прояпонской группировки» в корейской истории). Понятно, что такой подход вызывает неприятие и у поклонников Севера, и у поклонников Юга, поскольку каждая из этих историографических традиций что-то замалчивает.
Эта тема имеет важное прикладное значение хотя бы потому, что на принятие политиком стратегического решения влияет не только требование времени (являющееся внешним вызовом), но и два иных достаточно важных фактора. Первый – необходимость учитывать мнение заинтересованных кругов – как народных масс, так и более узких социальных групп. Второй – принципы и жизненные установки самого политика, согласно которым он должен поступать. В обоих случаях главным критерием оценки предмета перед принятием решения является менталитет.
Политическая культура как комплекс правил, факторов и стереотипов поведения суть проекция менталитета на общественную деятельность и определяет как основной набор форм и методов политической деятельности, так и особенности функционирования государственного/бюрократического аппарата или любой иной сложноорганизованной структуры.
Понимая то, как действует механизм системы в целом, инженер в состоянии понять, как будет вращаться конкретная деталь механизма, ибо вращение этой детали есть следствие передачи движения по сложной системе шестеренок и рычагов. Нечто подобное происходит и с прогнозированием политических действий. Люди, воспитанные в разных культурах и поставленные в сложную политическую ситуацию, скорее всего, будут по-разному принимать решения, но, зная их прошлое и понимая, в какой традиции они были воспитаны, прогнозировать их реакцию будет гораздо проще.
Данная работа актуальна потому, что пока история мира являет собой процесс диалога разных цивилизаций и культур, вопрос взаимопонимания и прогнозирования действий представителей этих культур, своего рода «политическая ксенопсихология», будет оставаться важным и нужным и будет иметь большое значение. Особенно это важно для Кореи, где политических деятелей часто обвиняют в малопредсказуемости и даже нелогичности действий. Однако эта «нелогичность» или «непредсказуемость» вытекают из попыток «поверить ИХ гармонию принятой У НАС алгеброй». С другой стороны, на Западе уже входит в жизнь практика составления социально-психологических портретов тех или иных политиков и воздействия на них, исходя из сложившегося рисунка их личностей.
Научная новизна работы заключается в том, что она является исследованием, лежащим на стыке истории, политологии и социальной психологии, являясь первым серьезным исследованием, посвященным влиянию традиционной ментальности на корейскую политическую культуру и современным изменениям этой культуры под воздействием внешних факторов. В научный оборот введено как достаточно большое количество малоизвестной у нас пока зарубежной литературы на данную тему, так и опыт полевых исследований автора, прожившего в РК в сумме больше двух лет в период с 1990 по 2001 гг. и имевшего таким образом возможность наблюдать динамику развития современного общества страны.
Важное значение тема имеет и при рассмотрении вопроса о грядущем объединении страны, а также о последующем сосуществовании представителей Севера и Юга Кореи на территории единой страны и о том новом комплексе проблем, который при этом возникнет из-за психологической малосовместимости этих двух субэтносов.
При этом мы будем обращать большее внимание не на КНДР, а на Республику Корея. Это продиктовано целым комплексом причин. Во-первых, автор имел возможность поработать на Юге, но не был на Севере, и потому, говоря об РК, может опираться на личные впечатления и факты, а не на домыслы, являющиеся следствием теоретических рассуждений. Во-вторых, если тема авторитаризма на Севере в последнее время муссируется весьма активно, те же самые проблемы на Юге у нас замалчиваются, что создает искаженную картину происходящего там. В-третьих, определенное сходство проблем переходного периода от авторитаризма к демократии в РФ и РК делает этот аспект исследований особенно интересным.